Rambler's Top100
Rambler's Top100
 
Накануне великих событий

С наступлением зимы боевые действия, которые вел Иран на своих границах, были приостановлены. Войска из Лазики, Страны Копьеносных бойцов и Эльборза были отведены в центральные районы страны для отдыха. Исключение составили лишь пограничные части, которые находились в боевой готовности круглый год.

Минувший год прошел относительно спокойно. Румийцы в Лазике и Армении придерживались заключенного четыре года назад перемирия. Тазийцы также не вызывали беспокойства. Хотя их межплеменные дрязги не прекращались ни на один день, ни Рум, ни Иран не поддались искушению использовать их для начала новой войны. Только в Эльборзе в этом году активизировались сабиры. Это кочевое племя сумело устроить несколько набегов на Азеробадган. Однако после подхода регулярной иранской армии было вынуждено отойти далеко за Дербенд. Тем самым было ещё раз доказано, что Рум не даром платит деньги Ирану за охрану проходов в Эльборзе.

Воспользовавшись наступившим затишьем, Кесра Нушинраван решил устроить в своём дворце небывалый пир. Такие пиры не были простым собранием знатных мужей, которые съехались со всей страны, дабы отдохнуть от войн, вкусить изысканных яств, испить дорогих вин, насладиться звуками музыки и полюбоваться на танцы луноликих красавиц. Они ни чем не напоминали большие государственные советы или торжественные приёмы послов иноземных держав. Государственные дела зачастую вынуждали Кесру общаться со своими врагами, с изменниками, преступниками, а то и просто с недалёкими людьми, беседа с которыми не приносила удовольствия. На пиры, подобные нынешнему, приглашались только милые сердцу шаха люди.

Кесра держал при своём дворе не только воинов и сипехбедов[1], но и умудренных мужей, искушенных в астрологии, философии, математике, медицине и предсказаниях будущего. Кроме этого, он созывал со всей страны мобедов, мудрецов и мыслителей, чтобы те делились с ним своей учёностью.

На таких пирах ценилось не умение пить, не пьянея и не теряя рассудка, а способность мыслить, не умение вести обычную светскую беседу, а способность рассуждать о науках, не владение чашей, а владение знаниями. Кесра не только слушал беседы и выступления мудрецов, утоляя свою страсть к философии и прочим наукам, но и принимал в них активной участие, задавая вопросы, на которые он хотел получить ответ. Горе было тому, кто являл своё невежество. Такой нерадивый подданный мог навсегда лишиться милости шаха. В тоже время одной умной фразой можно было получить богатство не меньшее, чем добытое в удачном военном походе. Стоило шаху сказать «Отлично!», и счастливчик получал от казначея кошель с тысячью дирхемов. А если ему удавалось повторно добиться одобрения шахом своих слов, то ему вручали четыре тысяч дирхемов.

Мудрость Нушинравана была известна далеко за пределами Ирана. Его ум и глубокие познания в науках признавали даже в Руме, который во все времена кичился своей ученостью. Известно даже что некоторые румийские философы, гонимые джаселиками[2], воспользовавшись приглашением Кесры, перебрались из Рума в Тайсафун, утверждая, что нет в мире властителя более просвещённого, чем иранский владыка.

В назначенный час в покои Кесры вошел саларбар Зарван и, склонившись в поклоне до земли, сообщил, что все гости собрались, и для пира все готово. Выдержав положенную по этикету паузу, Кесра вышел в парадный зал дворца, где его ждали собравшиеся. Выслушав приветствия и славословия, получив поднесённые гостями дары, он дал знак к началу пира.

Согласно установившейся для таких пиров традиции возле шаха уселись верховный мобед Ардашир, личный дабир Нушинравана Йездигерд и любимец Кесры, ещё молодой, но уже чрезвычайно богатый умом и знаниями, искусный в речах Бузурджмехр. За ними расположились мобеды, рады и мудрецы. И только после них смогли занять свои места четыре великих марзбана[3], вожди, сипехбеды иранского войска и прочие знатные мужи. На обычном государственном совете любой их них счёл бы подобную расстановку оскорблением или опалой. Но сегодня все расселись за столом не по знатности рода или высоте положения, а по богатству знаний и силе ума.

После того как гости расселись по своим местам, в зал внесли три треножника с тлеющими углями и с тремя связками небольших кедровых поленьев. Перед каждым треножником встали мобеды, лица которых были закрыты белыми платками, чтобы они своим дыханием не осквернили священного огня. Каждый из мобедов стал аккуратно, с трепетом подкладывать на угли смолистые поленца, как бы подставляя спящему в углях огню лакомный кусочек. Огонь разгорался неспешно, как бы нехотя переползал с углей на сухое дерево небольшими жёлтыми язычками. Потом, словно распробовав, жадно набросился на одно полено, потом на другое и далее на все остальные, что ему услужливо подкладывали служители. И вот уже слышен весёлый треск смолистых дров, языки пламени пылают над жаровнями, красные искры с треском разлетаются по сторонам, струйки ароматного дыма потянулись по парадному залу. Три ярких пламени освещают парадный зал, символизируя три священных иранских огня: Хоррад — символ веры мобедов и дастуров, Азергошесп — символ веры воинов и сипехбедов, Мехр — символ веры землепашцев и ремесленников. Затем к огням вышел Верховный мобед Ардашир. Кесра приготовился слушать его с особым вниманием. Для сегодняшнего пира мобеды подготовили новую редакцию «Символа веры» — одной из основных молитв, которую последователи Йездана должны произносить ежедневно. Бросив вопросительный взгляд на шаха, и получив от него согласие, Ардашир вознёс Йездану молитву:

— Я признаю себя поклоняющимся Йездану, последователем Зердошта, отвергающего дэвов. Йездану — доброму и богатому я приписываю всё доброе, что происходит на земле. Я отрекаюсь от дэвов и тех, кто почитает дэвов. Я отрекаюсь от демонов и тех, кто почитает демонов. Я отрекаюсь от тех, кто причиняет зло людям и Мыслью, и Словом, и Делом. Я отрекаюсь от единения со злыми, злобными, зловредными дэвами, самыми лживыми, самыми тлетворными, самыми злополучными из всех существ. Воистину я отрекаюсь от всего, что является ложью, которая всегда против добра. Именно так Йездан учил Зердошта на всех встречах и беседах, на которых они говорили между собой. Именно так, как Зердошт отрекался от дэвов, так и я, поклонник и почитатель Йездана, отрекаюсь от дэвов, как отрёкся от них праведный Зердошт. Я вручаю себя Доброй Мысли, я вручаю себя Доброму Слову, вручаю себя Доброму Деянию. Я вручаю себя вере почитателей Йездана, которая самая праведная из всех вер. Самая великая, самая лучшая и самая почитаемая! Я, молящийся Йездану, славлюсь благомыслием Мысли, славлюсь благословием Слова, славлюсь благодеянием Дела. Да хранит нас всех Йездан! — закончил Ардашир.

После завершения чтения «Символа веры» и исполнения гимнов, прославляющих Всевышнего, каждый из гостей произнёс про себя молитву «Как наилучший господь», которую всякий верующий в Йездана должен произносить перед началом по окончании любого дела. Согласно вере и традициям обед проходил в полной тишине, дабы словами не осквернить пищу и питьё — бесценный дар Йездана. Тишину нарушали только слуги, которые сновали туда-сюда, принося новые блюда и напитки, меняя посуду, подносы и кубки. За время обеда Кесра практически не притронулся к еде. Он размышлял над обновлённой молитвой, прочитанной Ардаширом, и не мог избавиться от чувства досады и неудовлетворённости.

«И это они называют новым символом веры! Добавили пару славословий Йездану и пару проклятий Ахриману и его дэвам. Прежний, более краткий вариант, звучал куда как торжественнее. Я трачу огромные богатства на содержание храмов и огней, содержу за счёт казны бесчисленное множество мобедов. Я избавил их от необходимости платить подати. И что я вижу в результате: каждый год в стране растёт число почитателей румийской веры! И ладно бы речь шла о простолюдинах, так ведь эта зараза даже в шахский дворец смогла проникнуть и заразить не кого-нибудь, а царского сына. Страшно представить, сколько денег было затрачено на составление и запись Авесты и Зенда. Ведь все страницы в этих книгах были сделаны из чистого золота. По словам мобедов подобное творение должно потрясать воображение людей, раскрывать сущность зердоштовой веры и приводить к Йездану новых почитателей. А на самом деле и Авеста, и Зенд были записаны особым языком, который никто кроме самих мобедов не может прочитать. Вот и приходится ученикам в школах заучивать Зенд под нудную многократную диктовку учителей. О каком широком распространении веры можно вести речь в этом случае. Вон у румийцев в их повседневной молитве всё просто: дай нам, господь, хлеба насущного и спаси нас от Ахримана. А у нас в качестве главной молитвы идут непонятные большинству народа славословия Йездану. И чтобы понять их истинный смысл, надо много лет постигать мобедову науку. В том же Руме раз в сто лет джаселики устраивают собрания, на которых решают вопросы о сущности своей веры. И пусть даже некоторым из них за свои взгляды приходится идти на плаху или в изгнание. Но ведь это не останавливает их от поисков путей постижения Всевышнего. А у нас как тысячу лет назад Зердошт установил свой порядок поклонения и почитания Йездана, так всю тысячу лет мы одно и тоже и повторяем. Закоснели и обычаи, и обряды, и молитвы, и песнопения…

Вот только вопрос веры, пожалуй, самый непростой из всех государственных дел. Ведь простым царским указом людские души не переделаешь…

Ладно, негоже шаху смущать подданных своим мрачным видом. С Ардаширом я поговорю об этом чуть позже. А пока не грех угоститься вон тем сочным барашком».

После того как гости покончили с едой, произнесли про себя завершающую молитву и попросили вина, Кесра обратился к собравшимся с первыми вопросами, открывая, тем самым, начало учёной беседы:

— Кто из вас владеет таким знанием, которое могло бы усилить веру людей в Йездана и укрепить наш престол? Какие деяния к лицу владыке царей, а какие совершенно недостойны сего высокого звания? Который из мужей достоин награды и уважения, а кто заслуживает позора и бесчестия?

Начинать подобные обсуждения никогда не было простым делом. Но сегодня первый вопрос был особенно сложным. Ведь выступающему предстояло, ни много, ни мало, дать оценку самому владыке иранской державы. Одно неверное, неосторожное или небрежное слово — и можно, в лучшем случае, угодить в опалу, а то и расстаться с жизнью. Нрав повелителя был временами крут и суров. Гости с затаённой надеждой посмотрели на возглавлявших пир Ардашира, Йездигерда и Бузурджмехра. Впрочем, эти люди и без всяких намёков знали, что первое слово всегда за ними.

— Нет лучшего способа укрепить престол державы, — начал речь Ардашир, — чем справедливое правление владыки. Только тогда растёт доверие народа к трону и венцу, когда правитель милостив и справедлив. Он должен открыто и искренне любить тех, кто свято чтит трон и всевластье царя, щедро открывать перед ними двери своей казны. Ему полагается сурово наказывать врагов державы и отступников веры. Вместе с тем, даже узрев за подданным вину, владыка не должен отдавать себя гневу и принимать поспешных решений. Людям свойственно в своём поведении подражать тем, кого осеняет благодать Йездана. Поэтому носитель божественного фарра всегда должен быть правдив и не должен искать кривых путей к своему возвышению. Разве можно что-либо требовать от подданных, если сам шах не будет верен всегда и во всём своему слову. Наконец, даже если владыка наделён умом, мудростью, знаниями, он не должен останавливаться в своём стремлении к познанию. Ведь только невежда и низкий душой человек может позволить себе утверждать, что в постижении наук никто не может с ним сравниться. Только разум, причём непрерывно совершенствующийся разум, может принести шаху подлинную славу и удачу. Помни об этом, о, великий, и не отвергай никогда сей путь!

Вслед за Ардаширом слово взял Йездигерд:

— О, владыка, чей разум всегда открыт для нового знания! Величайшим злом для властителя является гнев, поспешность в принятии ответственных и важных решений, легкомыслие и невежество. Нельзя ждать никакого блага для державы, если шах скор на кровавую расправу и судит во гневе. Великодушие — вот истинный путь для тебя, ибо на этом пути ты сможешь обрести новых друзей. А с каждым пролитием крови, особенно если это совершено без явной необходимости, ты обретаешь новых врагов. Ещё ты спросил о недостойных людях, отвечу. Плох тот воин, который во время боя думает только о своей смерти и без всякого стыда позорно бежит с поля брани. Ему подстать и тот богатый муж, который зол, скуп и завистлив. Он сам не получает никакой пользы от своего богатства и не являет милость и щедрость к окружающим. Все свои дни он проводит не в радости, а в тревоге за своё золото. Лучше уж ему сразу уйти из жизни. Всячески должно порицать молодых, которые без всякой меры предаются праздности и утехам. Такие будут наказаны судьбой. Ведь здоровье и молодость быстро проходят. Как они будут жить, если вместо стремления к наукам, знаниям, овладению ремеслом или воинским искусством они предаются лишь вину и любовным утехам?! Наконец, старым людям совершенно не к лицу ложь. Их жизнь — это опыт, навыки, умения, знания, которые они должны передать молодым. На примере их жизни воспитываются дети и внуки. Для кого может стать примером старый обманщик! Чему он сможет научить? Лучше уж ему сгореть в аду!

Тут со своего места поднялся великий марзбан Азеробадгана. Увидя его, Кесра улыбнулся. В шахском дворце Шапур слыл храбрым и честным человеком, но не слишком искушённым в науках. Было интересно послушать, что он скажет. Поклонившись царю, Шапур начал свою речь:

— А вот относительно власти говорят, что хорошее управление деревней лучше, чем плохое управление целым марзом[4], поскольку творец Йездан создал хорошее правление для защиты своих созданий, а лживый Ахриман создал плохое правление для противодействия хорошему. Хорошим правлением является то, которое поддерживает городское население и безропотных бедняков и управляет ими с помощью справедливых законов и обычаев. Оно отвергает несправедливые законы и обычаи, ухаживает должным образом за священными огнями и водой, совершает почитание Йездана, совершает добрые дела и благодеяния. А если кто-либо уклоняется с праведного пути, то оно приказывает ему вернуться на путь богов. Хороший правитель из всего имущества, что есть в его распоряжении, всегда выделяет долю голодающим и нуждающимся. И при этом всегда поддерживает тех, кто ведёт себя также, для кого забота о своей душе важнее заботы о своём теле. При хорошем правителе земля расцветает зелёными полями, садами, голубыми каналами, крепкими дорогами, устроенными городами. Подобное правление приравнивают к правлению Йездана. Плохим же правлением следует считать то, которое уничтожает справедливые и праведные законы и обычаи, которое творит угнетение, насилие и несправедливость. Плохой правитель все мысли направляет на себя, на накопление земных благ, на обогащение, на гордыню. Он уничтожает и порицает добрых людей, притесняет бедняков. При плохом правителе земля приходит в запустение, поля зарастают сорной травой, сады перестают плодоносить, каналы засоряются, дороги засыпаются песком, города приходят в упадок. Правление такого рода следует считать равным правлению Ахримана и его дэвов.

Говорил он несколько сбивчиво, простым языком, временами долго подбирал слова, но держался при этом весьма уверенно, и Нушинраван решил прилюдно отметить смелость правителя:

— Браво, Шапур! Речью и знаниями ты владеешь не хуже, чем копьём и луком.

Получив от казначея причитающиеся дары, марзбан смущённо уселся обратно на своё место.

Тут слово собрался было взять Бузурджмехр. Кесра уже давно ждал его мудрых слов. Но в этот момент в парадном зале снова появился саларбар. Очень осторожно, постоянно извиняясь, он подошёл к трону Нушинравана и тихим шёпотом произнёс:

— Государь, только что прибыл гонец из Хорасана, с кешанской границы. У него очень важные и срочные новости и послание от хорасанского сипехбеда. Судя по всему, там случилось что-то очень серьёзное.

Досада, которая охватила было Кесру при виде саларбара, моментально прошла. На кешанской границе с Хайталом (будь он трижды неладен) вот уже почти шестьдесят лет царил позорный для Ирана мир и унизительное спокойствие. Единственные новости, которые поступали с востока, — это ежегодное требование Хайталом дани, да сообщения об её надлежащей уплате.

— Приведи гонца в приёмный зал и распорядись о завершении пира, — отдал распоряжение Кесра, — сообщи всем гостям, что через пять дней, если на то будет воля Йездана, я снова жду их во дворце.

Не переставая на ходу кланяться, и бормоча какие-то славословия шаху, Зарван удалился выполнять приказание.

Кесре очень не хотелось прерывать сегодняшний пир, который так славно и приятно начался. Мудрые гости только-только приступили к учёной беседе, полной сокровенного смысла и глубокого знания. Ещё даже Бузурджмехр не начал вести свою речь, а тут этот гонец… Раздражение, досада и гнев снова овладели Нушинраваном. Интуиция и опыт подсказывали ему, что пир уже не удастся продолжить ни через пять дней, ни через пять месяцев. Вот только что за это время придётся испить: чашу бед или чашу радости?

Шах не стал дожидаться, пока в приёмном зале завершатся все соответствующие дворцовому этикету приготовления. Срочные и важные новости всё-таки лучше узнавать сразу, а не тратить целый час на ненужные переодевания и наведение парадного блеска. В конце концов, принимать ведь придётся не какого-нибудь иноземного посла, а простого гонца.

Войдя в приёмный зал, он жестом отстранил придворных, готовых надеть на него особый, шитый золотом халат для государственных приёмов, остановил работников, которые спешно зажигали в зале светильники, и велел немедленно ввести гонца. Последовало лёгкое замешательство, вызванное уходом всех слуг. Возле трона Кесры остались только его личный дабир Йездигерд, да несколько воинов личной охраны. После того как зал опустел, четыре стражника из дружины бессмертных ввели в зал неожиданного посланца. Увидев шаха, он тут же упал на мраморный пол и стал целовать прах у ног Нушинравана и возносить ему похвалу.

— Довольно, — нетерпеливо прервал его Кесра, — встань и расскажи нам, какие новости ты привёз о Хайтале?

Хотя дворцовая прислуга успела набросить на плечи гонца парадный плащ, Кесра увидел, что весь костюм посланника забрызган грязью, а на посеревшем, изможденном лице, на лбу, на щеках виднелись разводы от пота и дорожной пыли. Вокруг глаз были чёрные круги, а щёки ввалились так, словно он провел без еды целую неделю. Держался он из последних сил: глаза его постоянно закрывались, и он уже с трудом держался на ногах. Однако он смог найти в себе силы не упасть и дрожащим от волнения и усталости голосом сообщил:

— О, великий царь, податель всех благ! Узнав о твоём могуществе и величии, хакан Чина решил заключить с тобой мир и союз. Он направил к тебе посольство с подарками и данью. Однако правитель Хайтала Гатфар, одержимый Ахриманом, увидел в этом союзе угрозу для себя и велел уничтожить всех послов. Весь караван с дарами был разграблен, а все люди убиты. Только одному воину удалось спастись из этой жестокой бойни и донести до хакана весть о предательстве хайтальцев. Точных сведений пока ещё нет, но ходят упорные слухи о начале войны чинского хакана с хайтальцами. Все прочие подробности, — тут он достал из-за пазухи запечатанный свиток пергамента, — хорасанский сипехбед изложил в этом письме.

Закончив свою речь, гонец устало склонил голову в почтительном поклоне, ожидая дальнейших распоряжений.

Какое-то время Кесра сидел молча, потрясённый полученным известием. Потом он вызвал саларбара и приказал:

— Позаботьтесь о том, чтобы гонца накормили, напоили, поменяли одежду и дали возможность как следует отдохнуть. Возможно, скоро он может мне понадобиться.

Уже покидая приёмный зал, Нушинраван обернулся к саларбару и, как бы невзначай, добавил:

— И ещё… Потом, когда он отдохнёт, отведите его к казначею. Пусть тот наполнит его шлем золотом.

Вымолвив это распоряжение, Кесра дал знак Йездигерду следовать за ним, не обращая более никакого внимания ни на посланника, который при этих словах рухнул на пол и стал возносить шаху слова благодарности, ни на опешившего от подобной щедрости саларбара.

По пути в личные покои владыки Йездигерду несколько раз хотелось обратиться к Кесре с вопросами, но каждый раз глядя на суровое и отрешённое лицо повелителя, он сдерживал свои порывы. Чувствовалось, что шаху хочется какое-то время побыть наедине со своими мыслями, чтобы как следует обдумать полученное известие.

* * *

Со времени основания династии Сасанидов, иранским владыкам приходилось вести тяжёлую непрерывную борьбу против трёх напастей: собственной знати, Рума и Хайтала.

Ещё Арадашир Бабакан, основатель нынешнего царского дома, уничтожив поголовно всё семейство Ашканидов[5], был вынужден оставить в живых двести сорок знатных семейств. Ибо в то далёкое время именно они составляли основу иранской армии. А в армии Ардашир нуждался как никто другой, ибо ему практически сразу же пришлось вести жестокую и кровопролитную войну против Рума на западе и против последователей Ашканидов, пытавшихся отложиться от Ирана — на востоке. Чтобы завоевать расположение знати из древних иранских родов ему пришлось отдать им на откуп сбор десятины. Шаху от этих налогов доставалась лишь небольшая часть, которая целиком шла лишь на нужды дворца. Ни о какой самостоятельной политике, ни о собственной армии в таких условиях речь идти не могла. Если знати нужны были новые земли, новые города, крепости и военная добыча, если шаху удавалось за счёт силы воли и характера убедить их в необходимости тех или иных государственных дел, то войска, люди и требуемые средства предоставлялись. В противном случае каждый мелкий правитель отстаивал свои мелкопоместные интересы, совершенно не считаясь с интересами государства.

Кроме борьбы за власть приходилось вести борьбу за души людей. И здесь Ардашир для обоснования своих претензий на царство начал реформу веры, призывая к возврату к истинной зердоштовой вере, которую, якобы, исказили Ашканиды за время своего пятисотлетнего правления. И в этой реформе он опирался на мобедов, которых он объявил опорой трона и венца. Подобная поддержка была далеко не бесплатной. Земли, деньги, золотые и серебряные украшения, драгоценные камни широкой рекой текли на строительство храмов, поддержание священных огней и содержание самого духовенства.

Война с Румом шла практически без перерыва и с переменным успехом. Территории, крепости, города постоянно переходили из рук в руки. Соседние племена регулярно натравливались то Румом на Иран, то Ираном на Рум. То румийцам удалось во время сражения взять в плен шаха Шапура, то иранцы смогли полонить румийского кейсера. И каждый раз для освобождения венценосных особ странам приходилось жертвовать деньгами и землями. Часто заключались перемирия, которые столь же часто и нарушались. Зачастую войны велись не только из-за военной добычи. Румийцы на своих землях всячески притесняли последователей зердоштовой веры, впрочем, иранцы на своей земле платили им той же монетой. Поэтому то румийскому кейсеру, то иранскому шаху приходилось выступать на защиту своих единоверцев.

Необоснованно щедрые поблажки аристократии и духовенству вкупе с отсутствием в те годы в царской семье ярких, сильных, целеустремлённых личностей привели к тому, что главы древних иранских родов почувствовали свою силу и стали фактически полностью управлять иранскими царями по своему усмотрению. Редко кому из иранских владык удавалось в ту пору усидеть на троне дольше пяти, десяти лет. Стоило кому-нибудь из них хоть раз заявить о своих правах, попытаться действовать в интересах всего государства, как с него тут же срывали царский венец, а трон передавали либо брату, либо сыну.

Первым отважился на войну против знатных мужей шах Йездигерд. Поступал он с ними достаточно сурово: казнил за малейшую провинность, а всё имущество забирал в казну. В какой-то момент ему удалось нагнать на них страху, ослабить их влияние на политику и начать действовать самостоятельно. Но тут он умудрился рассориться ещё и с модебами. В ту пору Румом управлял уже очень старый кейсер Аркадий. И вот находясь уже при смерти, он пребывал в тревоге за своего сына Феодосия, который был ещё маленьким грудным ребёнком. Он опасался, что сразу после его смерти начнётся нешуточная борьба за царство между дастурами, сипехбедами и джаселиками, и что в ходе этой смуты не только мальчика предадут смерти, но вся румийская держава будет развалена. И вот лёжа на смертном одре, он не нашёл ничего лучшего, чем назначить хранителем и попечителем ребёнка и всего Рума иранского шаха. И в тот момент шах проявил истинное благородство властителя и взял на себя все заботы по защите и попечению маленького румийского кейсера. И за все годы своего правления Йездигерд, верный данной клятве, не только не предпринимал никаких войн против Рума, но и даже оказывал покровительство румийцам, жившим в иранских городах. Он разрешал им исповедовать свою веру, исполнять свои обряды и даже не препятствовал хоронить умерших в земле. Именно последнее обстоятельство вызвало наиболее сильное раздражение и недовольство у иранских мобедов и, как следствие, новые казни. Однако позиции знати были ещё очень сильны.

Главы древних родов опасались, что сын Йездигерда Бахрам-Гур усвоит суровый нрав своего отца и при воцарении на престоле тоже станет действовать подобным образом. Им удалось настоять на том, что воспитание Бахрам-Гура должно происходить не во дворце, а за пределами Ирана. Во все близлежащие страны были посланы гонцы в поисках достойного воспитателя для царского сына и наследника престола. В итоге Бахрам-Гур был отправлен в Страну копьеносных бойцов, где провёл шестнадцать лет своей жизни.

Впрочем, добрее от этого нрав Йездигерда не стал, гонения и казни продолжились. И тогда оставшиеся в живых представители иранской знати и духовенства устроили заговор. Сперва они попытались отравить шаха, и хотя Йездигерду удалось выжить, но здоровье его было очень сильно подорвано. У него постоянно из горла и из носа шла кровь, периодически он терял сознание. В таком состоянии он не мог уже нормально заниматься государственными делами. Но знати этого было мало, она хотела только одного — смерти Йездигерда.  Его обманом заманили к озеру Сав, распуская домыслы о том, что с помощью его целебной воды шах может избавиться от своего недуга, и во время прогулки вдоль берега озера Сав Йездигерд был убит. Страх перед Йездигердом преследовал знать и после его смерти. Она категорически не хотела водружать царский венец на его сына. Поэтому вопреки всем законам иранские мужи решили лишить Бахрам-Гура престола и после долгих взаимных препирательств избрали шахом Хосрова, человека хоть и принадлежавшего древнему роду, но, тем не менее, не являвшегося в глазах народа носителем божественной благодати Йездана.

Бахрам-Гур, незаконно лишённый трона, по совету своего воспитателя, правителя Монзера, собрал армию тазийцев и пошёл войной на иранскую столицу, чтобы силой оружия вернуть престол, принадлежавший ему по праву рождения. Войны не хотели обе стороны. Бахрам-Гур не собирался воевать против своего народа, да и иранская армия не хотела поднимать оружие против законного наследника. После долгих переговоров, упрёков, взаимных обид и уступок было решено: чтобы избежать ненужного кровопролития, надлежит устроить испытание между Хосровом и Бахрам-Гуром. Каждому из претендентов на царский венец было предложено сразиться в смертельном поединке против львов, которые этот венец охраняли. Узнав о решении государственного совета, малодушный Хосров сразу же признал себя побеждённым, даже не осмелившись выйти на поединок. Бахрам-Гур не стал уклоняться от испытания. Сразив в жестокой и опасной схватке обоих львов, продемонстрировав ум и глубокие знания в беседах с мобедами, он доказал свою пригодность к царствованию.

Тем не менее, ему пришлось пойти на значительные уступки. Он был вынужден простить знати все долги, вернуть из тюрем и ссылок опальных мужей. Кроме этого по наущению духовенства он усилил гонения на сторонников румийской веры, что не могло не сказаться на взаимоотношениях с Румом. Но когда он под давлением мобедов двинулся походом на румийцев, то румийские сипехбеды на границе, в память о заслугах его отца, встретили его столь дружественно и кротко, что он не смог поднять против них копьё и вернулся обратно, так и не начав сражения.

В общем, хотя после репрессий позиции иранской аристократии ослабли, но она всё равно продолжала навязывать шаху свою волю и заставляла его управлять страной по своему усмотрению. Все шестьдесят три года, что пришлись на его правление, Бахрам-Гур провёл в пирах, охотах и забавах. Дела армии, строительство крепостей, оборона границ, развитие торговли — всё было пущено на самотёк и постепенно приходило в упадок. За всё время своего царствования ему всего лишь раз пришлось всерьёз заняться государственными делами, когда на востоке иранской державы появились хайтальцы, которые на долгие годы стали третьим проклятием для иранских царей.

Узнав о том, что Бахрам-Гур забросил управлений страной и предаётся развлечениям, Хайтал совершил нападение на Иран. Отражать его было практически не кому. Восточные правители не хотели нести бремя войны в одиночку, тогда как западные и центральные не желали им помогать ни воинами, ни деньгами. Тем временем, Бахрам-Гур, прослышав о начале войны, взял с собой небольшой отряд из шести тысяч воинов и скрытно, без обоза, двинулся против Хайтала. Когда обнаружилось исчезновение шаха, то знатные мужи решили, что шах сбежал перед лицом возникшей опасности, и по своему обыкновению при поддержке мобедов тут же избрали на царство брата Бахрам-Гура Нерси. Затем они отправили к хайтальскому владыке посольство с изъявлением покорности, пообещав платить дань и уступить часть городов и земель. В это самое время Бахрам-Гур, ничего не подозревая о сверившейся измене и предательстве, совершил внезапное ночное нападение на лагерь хайтальцев. Хайтальская армия в те далёкие годы ещё не была столь сильной, прекрасно вооружённой, обученной и дисциплинированной, какой она стала спустя сто лет при великом правителе Хушнавазе. Не встретив никакого сопротивления в иранской земле, воины и их вожди забыли об осторожности и утратили бдительность. Их военный лагерь даже толком не охранялся, что и позволило небольшому отряду Бахрам-Гура устроить страшную резню. Хайтальский царь Шимр, думая, что это подошла основная иранская армия, и опасаясь полного разгрома, сразу же запросил мира. Если бы в тот момент у Бахрам-Гура было достаточно войск, если не преступная нерешительность и предательство иранской знати, то от хайтальцев бы не осталось даже воспоминаний. Но в этот момент до шаха дошли сведения о положении дел в столице. Не имея прочного тыла, не имея достаточных сил продолжать войну, Бахрам-Гур тут же согласился заключить почётный мирный договор. Согласно ему граница между двумя державами прошла по реке Джейхун. Это вынужденное решение дало Хайталу передышку, позволило ему спокойно набраться сил, разбогатеть, окрепнуть, расширить свои пределы на сервер и восток, чтобы потом, спустя несколько десятков лет, активно влиять на жизнь в самом Иране. А пока Хайтал — верный союзник Ирана. Цари обоих держав заключают брачные союзы, ведут совместные походы против Хинда. Мир и покой царят на кешанской границе и при Бахрам-Гуре, и при его сыне Йездигерде II.

У Йездигерда II было два сына: Пируз и Хормоз. В своём завещании он передал трон младшему Хормозу, как человеку спокойному, мудрому, терпеливому, не склонному к принятию поспешных и необдуманных решений. Узнав о решении отца, Пируз пришёл в ярость и начал смуту, последствия которой сказывались на протяжении почти ста лет. Сперва он попытался настроить против Хормоза мобедов и знать, но потерпел неудачу. Тогда он отправился на восток, к хайтальцам и попросил у них армию для завоевания престола. Хайтальский владыка увидел в этой усобице выгоду для своей державы и согласился предоставить Пирузу войско в обмен на два иранских города Термез и Висегерд вместе с соседними землями. Проблем с захватом власти у Пируза не возникло. Хормоз, не желая для своей страны страданий и бед, не стал бросать свою армию на хайтальские копья и добровольно уступил престол своему буйному и невоздержанному брату. Вздорный нрав Пируза вскоре ещё раз дал о себе знать. Вдоволь наслушавшись упрёков в разбазаривании земель, которые цари Ирана собирали потом и кровью своего народа, он решил смыть с себя этот позор, уничтожив своих недавних союзников. Правитель Хайтала великий Хушнаваз пытался миром решить возникший конфликт. Он ласково, как родного сына, принял Пируза в своей ставке, уговаривал его не горячиться, убеждал не начинать войну, которая принесёт столько страданий обеим державам, ссылался на договор Бахрам-Гура, но всё было тщетно. Заносчивый иранский царь рвался в бой. И хотя никто не мог упрекнуть его в отсутствии личной храбрости, но когда Йездан распределял между людьми полководческие таланты, то суму Пируза он оставил совсем пустой. После того как он со всем своим войском переправился через Джейхун, его передовой отряд вместе с самим шахом был окружён хайтальцами в пустынном, безводном месте и две недели просидел без еды и воды. Хайталу не нужна была смерть иранского царя, как не нужна была и большая война, которая непременно бы началась после смерти шаха. Поэтому, не желая портить отношения, Хушнаваз предложил мир с позиции сильного. Взяв с Ирана дань, он выпроводил Пируза со всем его войском обратно за Джейхун.

Подобного позора Иран не испытывал со времен шаха Шапура. Постоянные насмешки, ухмылки Пируз видел и слышал не только в своём дворце. В городах, на базарах, на площадях народ откровенно смеялся на шахом, передавая из уст в уста рассказы о его хайтальском пленении. Впрочем, от подобной пощёчины он не стал ни умнее, ни сдержаннее, ни осмотрительнее. Равно как не стал прислушиваться к советам опытных сипехбедов. Через некоторое время Пируз опять собрал огромную армию и опять двинулся в поход на Хайтал. И снова Хушнаваз не стал вступать с ним в открытый бой, а решил действовать хитростью. Он выслал навстречу иранскому войску отряды лёгкой кавалерии и велел им завязать сражение. Он хорошо изучил характер Пируза и был уверен, что тот сразу же бросится в атаку всеми своими силами. Поэтому он строго наказал передовому отряду, что как только иранцы начнут на них наседать, необходимо сразу отступать назад к основной армии, увлекая иранцев за собой. А перед строем своего войска Хушнаваз приказал вырыть широкий и глубокий ров, утыкав его дно острыми кольями. А чтобы иранцы не заподозрили никакой опасности, сверху ров был закрыт ветками и присыпан песком. К великому сожалению для иранцев всё пошло так, как и задумал Хушнаваз. Хайтальцам удалось заманить иранцев ловушку, и во время безрассудной кавалерийской атаки Пируз погиб, свалившись в ров. Иранская армия, оставшись без предводителя, сразу же сдалась. В плен попал и молодой сын Пируза Кобад. И снова Ирану пришлось откупаться деньгами и землями. Хушнаваз же не доверял более иранцам, поэтому в залог мира оставил Кобада. В отсутствие законного наследника на трон был поставлен брат Кобада Балаш. Он ещё слишком молод и нерешителен. От него нельзя ждать отмщения хайтальцам за смерть Пируза. Да и знать не хочет больше воевать. Слишком уж дорого обошлись державе самоуверенность, заносчивость, безрассудность и глупость Пируза.

Впрочем, далеко не всех в Иране устраивало подобное унизительное положение вещей. Ещё не для всех понятия уважения, чести, славы, гордости превратились в пустой звук. Среди знатных мужей нашёлся один, который решил сам, своими силами, совершить отмщение за смерть Пируза и вызволить из неволи Кобада. Это был Суфрай из рода Каренов. Собрав своё войско и присоединив к нему всех добровольцев и единомышленников, он двинулся на Хайтал тропою Бахрам-Гура. Хушнаваз выставил против него свою могучую армию, но патриотический порыв иранцев она остановить не смогла. Преследуемый Суфраем Хушнаваз бежал с поля боя и укрылся крепости Кохен-Деж. Теперь уже ему пришлось испить полную чашу горестей и вспомнить о страданиях шаха Пируза, загнанного в пустыню. Иранцы призывали Суфрая штурмовать Кохен-Деж, но тот не торопился. У него в душе были опасения, что во время штурма Хушнаваз убьёт Кобада, и тогда только ленивый не обвинит Суфрая в том, что он своими поспешными и безрассудными действиями стал причиной смерти иранского царя. Поэтому Суфрай осадил крепость и ждал, как будут развиваться дальнейшие события. Хушнаваз же ждать не мог. Запасы воды и продовольствия в замке подходили к концу, поэтому он послал к Суфраю гонца с предложением мира. После недолгих переговоров Кобад бы освобождён, на Хайтал наложен небольшая дань, и обе стороны согласились вернуться к границам, утверждёным ещё Бахрам-Гуром.

Суфрай, воспользовавшись титулом спасителя державы, стал фактически править страной. Он сверг Балаша и посадил на престол спасённого им Кобада. Пока тот был ещё молод, то он с почтением относился к своему благодетелю, но по мере своего взросления он всё больше и больше тяготился своей полной зависимостью от Суфрая. Что толку от царского венца, перстня и кушака, когда царская казна и армия находится в других руках! В конце концов случилось то, что рано или поздно должно было случиться — Кобад приказал тайно схватить Суфрая и убить его. Нельзя сказать, что всех именитых иранских мужей устраивало то особое положение, в котом находился Суфрай. У него было много открытых врагов и тайных недоброжелателей. Но после его смерти страшный призрак Йездигерда замаячил перед всеми. Ссылки, казни, увечья ещё не стёрлись из памяти, и знать подняла бунт. В очередной раз шахский дворец был захвачен, а самого шаха заточили в Башню забвения.

К счастью для Кобада его жена оказалась ему верна. Она не бросила его в тот момент, когда его оставили даже близкие друзья, и продолжала навещать его в тюрьме, передавая ему еду, питьё и одежды. Во время таких визитов один из тюремщиков засмотрелся на неё и стал требовать, чтобы она разделила с ним ложе в обмен возможность иметь более длительные свидания с мужем, чем те, что дозволялись тюремными порядками. Кобад решил воспользоваться удачным моментом. Он велел супруге уступить домогательствам надзирателя. Когда же она вошла к нему в камеру, то он сбрил бороду, переоделся в её одежду и смог выйти из замка ни кем не узнанный. Обман раскрылся только по прошествии двух дней, после чего разгневанные тюремщики тут же выбросили бедную женщину из окна башни на скалы.

У Кобада был только один путь к спасению. Брошенный всеми друзьями, объявленный в своей стране вне закона он мог пойти только туда, где его хорошо знали, где он мог найти защиту и покровительство, где он провёл свою юность — в Хайтал. И вновь, как и двадцать лет назад хайтальский владыка Хушнаваз решил использовать смуту в Иране в своих интересах. Он снова дал беглому шаху армию для завоевания иранского престола. И как всегда не бесплатно, а в обмен на дань, города и земли. Как и в прежние времена, захват трона прошёл без боя. Стоило законному шаху вступить в иранскую землю, как перед ним открывались врата городов. Скрепя сердцем, знать согласилась утвердить шаха на троне, но при этом всячески задерживала выплату денег в казну и поставку армии для войны.

Хайтал непрерывно требовал обещанную дань, постоянно угрожая войной. Казна Кобада была пуста. Рум, воспользовавшись иранской смутой, отказался платить за охрану горных проходов. И тут в довершение всех бед случилась небывалая засуха. Тысячи людей, гонимые голодом, оставили деревни, бросили выжженные поля и засохшие сады и пошли в города, надеясь там получить продовольствие из царских закромов. И в это неспокойное смутное время во дворце шаха появился мобед Маздак. Он сумел льстивыми речами о всеобщем равенстве завоевать расположение шаха, а потом и полностью подчинить его своей воле. Маздак утверждал, что Йездан создал всех людей равными, что не должно быть ни бедных, ни богатых. Деньги, зерно, хлеб, дома, лошади, даже женщины — всё должно быть общим. Голодающие люди быстро увлеклись этой теорией и стали громить амбары и сундуки у богатых людей. Под восторженные разговоры Маздака о всеобщем равенстве страна быстро погружалась в хаос. Сложно сказать, что осталось бы от Ирана, если бы в тот тяжёлый для страны час, Кобад не принял единственно правильное решение. Будучи сам не в силах сопротивляться маздакитской заразе, он передал управление страной своему сыну — молодому, энергичному, сильному, умному, образованному, мужественному, решительному Кесре. Тот, ещё будучи совсем молодым, получил от мобедов почётное прозвище Нушинраван, что означает «бессмертный дух». Сын полностью оправдал доверие своего отца. Маздакитов обманом заманили во дворец, якобы на для того, чтобы посмотреть, как Кесра будет прилюдно отрекаться от старой веры и принимать учение Маздака. Однако праздника на их улице не вышло. Сторонники лжепророка были схвачены и живыми зарыты в землю вниз головой, а сам Маздак обезглавлен. И хотя на окраинах державы маздакиты были ещё очень сильны, но, лишившись своих вождей и поддержки от царской власти, они уже не могли активно сопротивляться. После этой победы стареющий Кобад окончательно передал Кесре царский перстень, царский венец и царский кушак.

Нушинраван в самом начале своего царствования сумел совершить несколько удачных походов против Рума. Было взято много крепостей, оружия, доспехов, золота, драгоценностей, пленников. На Рум была наложена тяжёлая дань, но тут случилось несчастье. На иранцев напала чума. Эта смертельная болезнь за короткий срок выкосила добрую половину армии. Сам шах еле-еле выжил после этого тяжёлого заболевания. Румийцам тоже пришлось не сладко во время этой эпидемии, но румийский кейсер смог извлечь гораздо большую выгоду из наступившего затишья. Пока Кесра выздоравливал, пока усмирял бунт, поднятый его сыном, пока собирал новую армию, кейсер Юстиниан успел выстроить вдоль всей границы с Ираном систему крепостей, сделавшую покорение Рума крайне непростым делом. Большая война, которая велась до этого, переросла в мелкие пограничные стычки, а заключаемые раз в пять лет перемирия и вовсе свели её на нет. Сражения с румийцами велись теперь не оружием воинов и сипехбедов на полях сражений, а языками мобедов и дастуров во дворцах царей и каганов сопредельных держав.

При воцарении на царство Кесра хорошо изучил опыт борьбы своих предков против знати. Он понимал, что пока казна самого захудалый правителя провинции богаче, чем царская, то у него всегда будут связаны руки в государственных делах. Необходимо было разорвать эти путы, и Кесра на это решился. Он удачно воспользовался моментом всеобщей эйфории от учинённого им разгрома сторонников Маздака, когда каждое его решение сразу находило поддержку у знатных людей и мобедов. Были успешно проведены административная, налоговая и армейская реформы. В результате этих преобразований у Ирана появилась регулярная, хорошо обученная армия, собираемые с населения подати широкой рекой потекли в казну, а великие марзбаны железной рукой пресекали самовластие правителей провинций. Немаловажным обстоятельством было и то, что сам Верховный мобед Ардашир всячески поддерживал Кесру при осуществлении этих насущных реформ. В итоге никто из знатных людей Ирана более не решался открыто выступать против шаха.

И только на востоке перед взором иранцев продолжал развеваться установленный там хайтальский стяг. И хотя его краски несколько поблекли, копьё, на котором он был установлен, по-прежнему внушало ужас и трепет.

* * *

— Государь, — Йездигерд осторожно прервал размышления Кесры, — уже вот-вот зайдёт солнце и наступит ночь. Я думаю, что в это тёмное время не стоит принимать какие-либо важные и судьбоносные для нашей державы решения. В независимости от степени важности полученных новостей тебе следует хорошенько отдохнуть.

— Да, Йездигерд, отдохнуть после тяжелого нынешнего дня мне бы не помешало. Я бы с радостью сейчас проследовал в опочивальню, вот только если сведения от хорасанского сипехбеда подтвердятся, а у меня нет оснований ему не верить, то нам всем очень скоро станет не до отдыха.

— Ты имеешь в виду начало войны с Хайталом?

— Да, в это трудно поверить, но, кажется, у меня появился исторический шанс освободить Иран от позорной зависимости от Хайтала, перестать платить эту грабительскую дань и вернуть исконные иранские города и земли. Мой дед Пируз и мой отец Кавад немало претерпели позора и унижений от хайтальцев. Память о них постоянно взывала к отмщению, но биться с Хайталом в одиночку — у нас не было для этого достаточных сил и средств. За годы своего правления Хушнаваз сумел создать по истине великую и могучую державу. Мощные и укрепленные города, обустроенные рубежи, великолепно обученная и экипированная армия, богатая казна, процветающая торговля — таким он оставил Хайтал своему недостойному сыну Гатфару. Сейчас уже нельзя сказать, что хайтальская армия на голову сильнее и многочисленнее иранской. Но всё равно ввязываться с ней в открытый бой — занятие весьма и весьма опасное. Ведь хорошо известно, что нет ничего вернее неверности победы. К тому же мы связаны по рукам и ногам мирным договором, который заключил с Хушнавазом мой отец. Он поклялся Йезданом, что иранцы будут неукоснительно выполнять все достигнутые договорённости, и произнёс страшные проклятия на самого себя и на весь наш род, если это соглашение будет нарушено. Теперь же ситуация изменилась. Хакан Чина ни за что не оставит гибель своих послов без отмщения. Война между Чином и Хайталом отныне неизбежна. Вопрос лишь во времени, когда она начнется. Кто в ней победит нам, по большому счёту, не так важно. Будет на то воля Йездана, и Хайтал падёт под натиском латной кавалерии Чина, нам от этого только лучше станет. Избавимся от дани и вернём потерянные земли и города. Если же хайтальцам удастся отсидеться в своих крепостях, и хакан Чина уйдёт посрамлённый, то и в этом случае нам будет хорошо. Ведь после этой победы армия Хайтала уже не будет такой сильной и многочисленной. А для набора новой у него не будет ни времени, ни денег. Я уже неоднократно слышал от торговых людей, что нынешний хайтальский правитель Гатфар бездарно растратил всё богатство, которое ему досталось от своего великого отца, и сейчас бездумно душит своих подданных непомерными поборами. А с ослабленным хайтальским войском нам будет гораздо легче справиться. Возможно даже, что один только вид могучей иранской армии вынудит Гатфара пойти на мировую уже на наших условиях.

— А как же договор? Неужели ты его нарушишь, не взирая на клятвы?

— А что договор? Мы договор не нарушим, ибо его уже практически нет. Гатфар фактически разорвал его своими руками?

— Каким образом?

— Помнишь, несколько лет назад, когда Чин ещё не обрёл своего нынешнего могущества, он в поисках союзников прислал к нам большое посольство с богатыми дарами, а хакан даже выдал за меня свою дочь. Тем самым выходит, что в этом брачном союзе породнились не только Кесра и Истеми-хакан, но и Иран с Чином. А ведь в нашем договоре с Хайталом отдельно оговаривалось, что обе стороны обязуются не наносить никакого вреда членам царской фамилии их родственникам. Вот и получается, что, уничтожив послов, Гатфар начал войну не только против Чина, но и против Ирана. О каком мирном договоре теперь можно вести речь!

— Ты отправишь посольство в Чин, чтобы договориться о совместном походе?

— Нет, Йездигерд, я не стану этого делать. Пусть, как я уже сказал, Чин и Хайтал начнут эту войну сами. Но это не значит, что мы будем со стороны, из Тайсафуна, наблюдать за схваткой тигра со львом. Наоборот, мы соберём всю нашу армию и выступим походом на восток. Дело это не быстрое. Пока мы доберёмся со всей нашей армией в Хорасан, Чин и Хайтал уже успеют сойтись в битве. А там мы либо добьём уцелевший в схватке Хайтал, либо со свежей армией встанем непроходимой преградой на пути потрёпанных войск хакана. Завтра я посоветуюсь с Ардаширом  по поводу хорошего дня для собрания общего совета, на котором этот вопрос будет всесторонне обсужден. Но в любом случае уже сейчас необходимо сообщить великим марзбанам, чтобы те собирали свои войска, проверяли доспехи и оружие, закупали у оружейников стрелы и тетивы для луков, отбирали для нужд армии лошадей и верблюдов, заготавливали запасы еды для людей и фураж для скотины. Далее необходимо проверить состояние дорог, по которым будут передвигаться войска, и, где потребуется, провести ремонт. Нужно тщательно осмотреть мосты и проходы через горные перевалы. Особую заботу следует проявить в отношении колодцев и запасов воды. Нельзя допустить, чтобы поход сорвался из-за того, что войско начнёт погибать от жажды. В самом же Хорасане нужно немедленно приступать к обустройству лагерей, где будут размещена армия. Шатры для солдат нужно завезти туда в должном количестве. Чтобы никому не пришлось ночевать под открытым небом. Для лошадей же должны быть выделены специальные пастбища и определены места водопоев. Все эти мероприятия потребуют значительных расходов. Казначеям придётся хорошенько потрудиться, делая расчет расходов на этот поход. Трудно будет всем — от самого владыки царей до последнего конюха, но результат, которого нам суждено будет добиться, стоит любых средств. Далее, повышенное внимание следует уделить пограничным войскам. Особенно в тех районах, откуда уйдёт регулярная армия. Они должны быть усилены как личным составом, так и добавлением жалованья. Ибо в ряде мест, таких как Азеробадган, Армения, Лазика, Страна Копьеносных бойцов, им, скорее всего, придётся столкнуться с трудностями. Сабиры, вархониты, тазийцы наверняка будут устраивать мелкие набеги на нашу землю. И мы всегда должны быть в состоянии дать им отпор. Если нам всё же выпадет жребий добивать хайтальцев, то они несомненно укроются за стенами своих крепостей. Значит нам, во-первых, придётся переправляться через Джейхун, а во-вторых, мы должны будем вести осаду хайтальских замков. Поэтому следует позаботиться о доставке осадных машин, а так же заготовить запас больших бревен для организации переправ…

— Владыка, — с улыбкой прервал Кесру Йездигерд, — дастуры и казначеи в твоём дворце всё же не зря получают жалованье. Оставь им все эти хлопоты, пусть ведут свои расчёты, сметы, планы, закупки. Не к лицу царю царей считать бурдюки с водой и стрелы в колчанах. Я лично прослежу за всей подготовкой к походу.

— Нет, Йездигерд! Поручи это дело другому, не менее толковому дабиру, на которого ты мог бы положиться, как на самого себя. Для тебя у меня будет совсем другое задание, гораздо более сложное и важное. Без успешного выполнения которого не стоит даже думать о таком грандиозном походе.

— Приказывай, государь! — дабир склонил голову в поклоне.

— Тебе надлежит заключить вечный мир с Румом.

— С Румом? — изумился Йездигерд.

— Да, с Румом. Организуя такую кампанию против Хайтала, я должен быть уверен в том, что на западе страны царит прочный мир, а не хрупкое перемирие. Пограничные части могут справиться с небольшими ордами кочевников, но против всей румийской армии им не устоять. Как в полевом сражении, так и при осаде крепостей. Ты ведь сам хорошо знаешь, как относятся к выполнению соглашений коварные румийцы. Знаешь, сколько раз они вероломно нарушали перемирие. Именно поэтому мне нужен крепкий вечный мир на западной границе. Ты поедешь в Дару и передашь румийским сипехбедам нашу царскую волю о заключении вечного мира.

— Ты считаешь, что они согласятся вести с нами переговоры о мире?

— Думаю, что непременно согласятся. Наша с ними война уже много лет идёт без особого успеха, но при этом вынуждает их отвлекать на нас значительные силы и средства. А эти самые войска были бы им очень полезны как в той войне, что румийский кейсер ведет на западе своей страны, так и для отражения полчищ вархонитов, которых хакан Чина загнал в этом году за Гурганское море. Так что наше предложение о мире будет им только на руку.

— И на каких условиях мне стоит добиваться заключения мира? Каких уступок требовать от румийцев, чем мы можем пожертвовать ради мира со своей стороны, до каких пределов можно вести с ними торг и в чём категорически нельзя им уступать?

— Мир должен быть заключен на тридцать, а то и на пятьдесят лет. Я хорошо понимаю, что в действительности он столько не продержится. Но как бы то ни было, старайся прописать в договоре максимально возможный срок. Ту дань, которую Рум платит нам за то, что мы жизнями и кровью наших воинов защищаем его от набегов кочевников, он должен продолжать платить. Чем большую сумму ты сможешь выторговать, тем лучше. Выторгуешь тридцать тысяч золотых дирхемов в год – будет просто отлично. Сойдётесь на двадцати пяти тысячах — этот вариант нас тоже устроит. Желательно чтобы они заплатили нам сразу за пять-семь лет вперёд. Эти деньги, во-первых, именно сейчас, при подготовке восточного похода, пришлись бы нам очень кстати, а во-вторых, нанесли бы большой урон румийской казне, не позволив Руму набрать достаточно войск для похода против нас.

— А как быть с границами?

— Думаю, что нам следует вернуться к тем рубежам, которые были между нами до начала последней войны. Те места, принадлежали Руму пусть за Румом и останутся, а те, что были за Ираном, пусть вернуться под нашу руку.

— А как же Лазика, за овладение которой мы положили столько жизней, она тоже вернётся к Руму? Вся целиком?

— Да, Йездигерд, как ни горестно это признавать. За столько лет войны мы ведь так и не смогли закрепиться на этой земле. Раз за разом мы добивались побед в сражениях, и раз за разом Рум возвращал эту землю себе. Увы, но истинная вера в Йездана не позволяет нам осквернять воду, плавая по ней на кораблях. И безбожные румийцы активно этим пользуются. Их корабли, используя лёгкий водный путь, регулярно привозили в Лазику подкрепления, оружие, доспехи, еду, тогда как нам приходилось доставлять всё это на верблюдах через непроходимые горы и знойные пустыни. В принципе мы могли бы обсудить эту проблему с Ардаширом, он подготовил бы для нас специальное уложение, разрешающее в исключительных случаях после жертвоприношений и очистительных обрядов использовать корабли на море. Но всё равно выходит порочный круг: чтобы окончательно покорить Лазику мы должны, отринув истинную веру, построить корабли и победить румийцев там, где они особенно сильны, то есть на море. Но чтобы построить эти суда, нам надо первым делом пробиться к морю, а для этого надо сперва захватить Лазику. Поэтому я принял решение пока оставить эти бесплодные попытки подчинить себе эту землю. Но это будет временное решение. После завершения восточного похода мы вернёмся к решению этой проблемы. А пока мы оставим себе небольшую площадку, откуда, возможно, начнётся новый поход на Рум. Это крохотное царство Суан. Ты можешь взять с Рума меньшую дань, ты можешь заключить мир на меньший срок, ты можешь разрешить румийцам, живущим в иранских городах, молиться своему беззащитному богу и хоронить единоверцев по своему обряду, но ты любой ценой должен оставить Суан в нашем владении. Изворачивайся, как сможешь, употребляй всё своё красноречие, отправляй румийских послов на переговоры в Тайсафун прямо ко мне, обещай, что к вопросу о Сауне они смогут ещё раз вернуться после заключения основного мирного договора. Можешь даже дать слово, что мы сами отправим посольство в Рум для решения этого вопроса.

— А как быть с нашими союзниками, с той частью тазийцев, которые выступают на нашей стороне против Рума? Привлекая их к войне, мы обещали им часть военной добычи. Вряд ли они захотят уйти с пустыми руками. Ведь не получив желаемого, они могут попытаться устроить самостоятельный набег на румийцев. А это, в свою очередь, может дать повод Руму к разрыву мирного договора. Причём в самый неподходящий для нас момент. 

— Да, с копьеносными бойцами лучше не ссориться, иначе во время следующей войны они могут отказаться вступить с нами в союз. Более того, их присутствие заставит румийских сипехбедов держать возле наших границ свою армию, а мне бы очень не хотелось, чтобы в Даре располагался крупный военный гарнизон. Раз заключается мирный договор, то все войска должны быть отведены от границ. В противном случае коварные румийцы, побуждаемые Ахриманом, могут поддаться искушению напасть на наши беззащитные земли. Поэтому попробуй во время переговоров выторговать для тазийцев отдельную плату. Ну а если не получится, то особо не упорствуй. Мы заплатим им из тех денег, что получим от Рума. Причём заплатим даже больше, чем они могли бы добыть в сражении. В конце концов, лучше поступиться частью дани, но быть уверенным в том, что никакая досадная случайность, никакая мелкая обида не сорвёт наше с Румом соглашение. Ну, и настаивай на том, чтобы Рум не держал в Даре никаких войск, кроме тех, что требуются для обычной пограничной охраны.

— Что-нибудь ещё нужно закрепить в мирном договоре?

— Да, как обычно кроме наших военных интересов стоит позаботиться и о торговых делах. Мы не будем препятствовать передвижению через нашу страну румийских торговых караванов и ожидаем аналогичного отношения к нашим купцам. Вместе с тем необходимо особо отметить, что все караваны должны проходить только через утверждённые обеими державами посты и проходы и платить пошлины. Пограничная стража с обеих сторон должна ловить и предавать справедливому суду всех, кто пытается незаконно пересечь границу. При этом товары, изъятые у нарушителей, должны передаваться в государственную казну. Так же следует записать в договоре, что румийские купцы не имеют права торговать за пределами крупных городов и одобренных нашими дастурами торговых путей. Никаких ограничений на румийские товары мы вводить не будем, но доставлять их по территории нашей державы должны всё же иранские купцы. Не думаю, что это положение вызовет неудовольствие у румийцев, ведь это общепринятая практика во всех странах. Вот таким, в общих чертах, я вижу наше соглашение с Румом. Тебе не в первый раз решать подобные задачи. До сих пор, хвала Йездану, ты добивался успехов на этом поприще, и я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы ты добился нужного нам результата ещё раз.

— Благодарю государь за доверие! Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оправдать твоё доверие. Завтра же я начну подготовку посольства для переговоров с Румом.

— Да, именно завтра. А сейчас давай отдыхать. Приближаются великие события, и у нас должно быть достаточно сил, чтобы встретить их достойно.

Комментарий

[1] Сипехбед — Полководец, военачальник

[2] Джаселик — Христианский священник, епископ

[3] Марзбан — Правитель одного из четырёх больших округов, на которые в ходе реформ Кесры Нушинравана была разделена территория Ирана. Ему подчинялись все войска

[4] Марз — Название территорий, на которые Ксера Нушинраван разделил территорию Ирана в ходе своей административной реформы

[5] Ашканиды — Парфянская династия Аршакидов, правившая на территории Ирана с 250 года до н. э. по 224 год н. э.


Данный сайт является личной страничкой фокстерьера Рекса и его хозяина.
Все вопросы, пожелания и предложения отправляйте по адресу: postmaster@foxterrier.ru
Copyright © 2001, 2002 Ласточкин А.Г. (AKA Perepil)